Леонтьев Константин Николаевич

Что такое «Леонтьев Константин Николаевич» и что оно означает? Значение и толкование термина в словарях и энциклопедиях:

 

Политический словарь » Леонтьев Константин Николаевич
(1831–1891) – русский консервативный философ, писатель, публицист и литературный критик, поздний славянофил. Отличался от славянофилов тем, что не верил в возможность объединения славян Восточной Европы с Россией. Настаивал на том, что только русские сохранили традиционализм, консервативную психологию, и что им следует ориентироваться только на самих себя, укреплять Православие, самодержавие, восстанавливать византийские начала и активно сотрудничать со странами и народами Востока (в первую очередь, с Турцией, где Леонтьев провел немало лет на дипломатической службе), отвернувшись от Запада. Считал главной опасностью для общества буржуазный либерализм с его “омещаниванием” быта и культом всеобщего благополучия, проповедовал “византизм” (церковность, монархия, сословная иерархия и т.п.) и союз России со странами Востока как охранительное средство от революционных потрясений. Написал повести, литературно-критические этюды о Л.Н. Толстом, И.С. Тургеневе, Ф.М. Достоевском.
Философский словарь » Леонтьев Константин Николаевич
(1831-1891) - рус. писатель, публицист, социолог. Вслед за Н. Я. Данилевским рассматривал историю как ряд замкнутых культурно-исторических типов (егип., китайск., европейск., славянок, и т. д.), развитие к-рых идет от «первичной простоты» через «цветущую сложность» к стадии «упрощения», когда социальн. своеобразие исчезает и об-во гибнет. Демократию и социализм Л. отвергает, ибо они приводят, с его т. зр. к безрелигиозности. «Спасение» Л. видел в идеалах византизма, к-ро-му присущи самодержавие, аске-тич. православие, страх перед богом, сословность и иерархизм. Он полагал, что реализовать этот идеал может Россия. Консервативн. идеи Л. используются совр. антикоммунистами. Осн. работы собраны в сб. «Восток, Россия и славянство» (1-2 тт., 1885-1886).
Биографический словарь » Леонтьев Константин Николаевич
Леонтьев, Константин Николаевич - публицист и повествователь (1831 - 1891), оригинальный и талантливый проповедник крайне консервативных взглядов. Принадлежал к калужской помещичьей семье; учился медицине в Московском университете; был в крымскую кампанию военным врачом, потом сельским врачом в Нижегородской губернии. Десять лет (1863 - 1873) прожил в Турции, занимая консульские должности на острове Крите, в Адрианополе, Тульче, Янине, Зице и Салониках. Выйдя в отставку, провел более года на Афоне, затем жил большею частью в своей деревне. В 1880 г. был помощником редактора ""Варшавского Дневника"", потом цензором в Москве. В 1887 г. опять вышел в отставку, поселился в Оптиной пустыни и через 4 года, приняв тайное пострижение с именем Климента, переехал в Сергиев Посад, где и умер. Первые беллетристические произведения Леонтьева (из русской жизни, несколько повестей и два романа: ""Подлипки"" и ""В своем краю"", в ""Отечественных Записках"" 1856 - 1866 годов), хотя и не лишены таланта, но, по позднейшему признанию самого автора, не представляют значительного интереса, будучи написаны под преобладающим влиянием Жорж-Занд по идеям и Тургенева по стилю. Литературная самобытность Леонтьева проявилась вполне в его повестях: ""Из жизни христиан в Турции"" (изд. отдельно в 1876 г.; сюда же относятся рассказ ""Сфакиот"", роман ""Камень Сизифа"" и начало романа ""Египетский голубь"", не вошедшие в этот сборник). И.С. Аксаков , враждебно относившийся к политическим и церковным взглядам Леонтьева, у которого находил ""сладострастный культ палки"", был в восхищении от его восточных повестей и говорил: ""прочти их, не нужно и в Турцию ехать"". Во время жизни в греко-турецких городах в Леонтьеве произошел умственный переворот. Прежний натуралист и жорж-зандист, напечатавший, между прочим, уже в зрелом возрасте ""в высшей степени безнравственное (по его собственному, преувеличенному отзыву), чувственное, языческое, дьявольское сочинение, тонко-развратное, ничего христианского в себе не имеющее"" - сделался крайним и искренним сторонником византийско-аскетического религиозного идеала. Этою стороною новое мировоззрение Леонтьева далеко не исчерпывается. Оно было вообще лишено цельности; одного срединного и господствующего принципа в нем не было, но отдельные взгляды отличались определенностью, прямотою и смелою последовательностью. Славянофильство он называл ""мечтательным и неясным учением"". Желая привести свои пестрые мысли и стремления к некоторому, хотя бы только формальному единству, Леонтьев называл себя принципиальным или идейным консерватором (в противоположность грубо-практическому или эмпирическому консерватизму). Дорогими, требующими и достойными охранения он считал, главным образом: 1) реально-мистическое, строго-церковное и монашеское христианство византийского и отчасти римского типа, 2) крепкую, сосредоточенную монархическую государственность и 3) красоту жизни в самобытных национальных формах. Все это нужно охранять против одного общего врага - уравнительного буржуазного прогресса, торжествующего в новейшей европейской истории. Вражда к этому прогрессу составляла главный ""пафос"" в писаниях Леонтьева. Он выработал особую теорию развития, где своеобразно варьировались идеи Гегеля, Сен-Симона, Огюста Конта и Герберта Спенсера (которых, впрочем, Леонтьев не изучал систематически). По Леонтьеву, человечество в целом и в частях проходит через три последовательные состояния: первоначальной простоты (подобно организму в зачаточном и младенческом периоде), затем положительного расчленения (подобно развитому, цветущему возрасту организма) и, наконец, смесительного упрощения и уравнения или вторичной простоты (дряхлость, умирание и разложение организма). Так, германцы в эпоху переселения народов представляли первичную простоту быта, Европа средних и начала новых веков - цветущее расчленение жизненных форм, а с ""просветительного"" движения XVIII века в великой французской революции европейское человечество решительно входит в эпоху смесительного упрощения и разложения. От названных европейских мыслителей, которые также отмечали критический и отрицательный характер новейшей истории, Леонтьев отличается тем, что считает это разложение для Европы окончательным и ждет нового и положительного от России. В этом он сходится с славянофилами, но тут же и расходится с ними в трех существенных пунктах: 1) Современное ""разложение"" Европы он считает простым следствием общего естественного закона, а вовсе не какого-нибудь порока в коренных началах ее жизни, от которого будто бы Россия свободна: эту славянофильскую точку зрения Леонтьев так излагает и осмеивает: ""правда, истина, цельность, любовь и т. п. у нас, а на Западе - рационализм, ложь, насильственность, борьба и т. п. Признаюсь - у меня это возбуждает лишь улыбку; нельзя на таких обще-моральных различиях строить практические надежды. Трогательное и симпатическое ребячество это - пережитой уже момент русской мысли"". 2) Новая великая будущность для России представляется Леонтьеву желательною и возможною, а не роковою и неизбежною, как думают славянофилы: иногда эта будущность кажется ему даже маловероятною - Россия уже прожила 1000 лет, а губительный процесс эгалитарной буржуазности начался и у нас, после крымской войны и освобождения крестьян. 3) Помимо неуверенности в исполнении его желаний для России, самый предмет этих желаний был у Леонтьева не совсем тот, что у славянофилов. Вот главные черты его культурно-политического идеала, как он сам его резюмировал; ""государство должно быть пестро, сложно, крепко, сословно и с осторожностью подвижно, вообще сурово, иногда и до свирепости; церковь должна быть независимее нынешней, иерархия должна быть смелее, властнее, сосредоточеннее; быт должен быть поэтичен, разнообразен в национальном, обособленном от Запада единстве; законы, принципы власти должны быть строже, люди должны стараться быть лично добрее - одно уравновесить другое; наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе"". Идеал Леонтьева был византийским, а не славянским; он доказывал, что ""славянство"" есть термин без всякого определенного культурного содержания, что славянские народы жили и живут чужими началами. Их нынешняя культура слагается отчасти из слабых остатков традиционного византинизма, большею же частью - из стремительно усвоенных элементов прогрессивного европеизма. Этот второй, ненавистный Леонтьеву элемент решительно преобладает у славян австрийских, а в последнее время возобладал и у балканских. Поэтому слияние славян с Россиею, к которому стремится панславизм, не только не может быть целью здравой политики с русской точки зрения, но было бы прямо для нас опасным, так как усилило бы новыми струями уравнительного прогресса наши разлагающие демократические элементы и ослабило бы истинно-консервативные, т. е. византийские начала нашей жизни. В церковно-политическом споре между греками и болгарами Леонтьев решительно стал на сторону первых, вследствие чего разошелся с своим начальником, послом в Константинополе, генералом Игнатьевым , а также с Катковым . Леонтьев пламенно желал, чтобы Россия завоевала Константинополь, но не затем, чтобы сделать его центром славянской либерально-демократической федерации, а затем, чтобы в древней столице укрепить и развить истинно-консервативный культурный строй и восстановить Восточное царство на прежних византийских началах, только восполненных национально-русским учреждением принудительной земледельческой общины. Вообще Леонтьев во всех сферах высоко ценил принудительный характер отношений, без которого, по его мнению, жизненные формы не могут сохранять своей раздельности и устойчивости; ослабление принудительной власти есть верный признак и, вместе с тем, содействующая причина разложения или ""смесительного упрощения"" жизни. В свое презрении к чистой этике и в своем культе самоутверждающейся силы и красоты Леонтьев предвосхитил многие мысли Ницше, вдвойне парадоксальные под пером афонского послушника и оптинского монаха. Леонтьев религиозно верил в положительную истину христианства, в узкомонашенском смысле личного спасения; он политически надеялся на торжество консервативных начал в нашем отечестве, на взятие Царьграда русскими войсками и на основание великой неовизантийской или греко-российской культуры; наконец, он эстетически любил все красивое и сильное. Эти три мотива господствуют в его писаниях, а отсутствие между ними внутренней положительной связи есть главный недостаток его миросозерцания. Из идеи личного душеспасения путем монашеским (как его понимал Леонтьев) логически вытекает равнодушие к мирским политическим интересам и отрицание интереса эстетического; в свою очередь, политика, хотя бы консервативная, не имеет ничего общего с душеспасением и с эстетикой; наконец, становясь на точку зрения эстетическую, несомненно следовало бы предпочесть идеалы древнего язычества, средневекового рыцарства и эпохи Возрождения идеалам византийских монахов и чиновников, особенно в их русской реставрации. Таким образом, три главные предмета, подлежащие охранению принципиального или идейного консерватизма, не согласованы между собою. Не свободно от внутреннего противоречия и враждебное отношение Леонтьева к новой европейской цивилизации, которую он сам же признавал за неизбежный фазис естественного процесса. Справедливо укоряя славянофилов за их ребяческое осуждение Запада, он сам впадал в еще большее ребячество. Славянофилы были, по крайней мере, последовательны: представляя всю западную историю как плод человеческого злодейства, они имели в этом ложном представлении достаточное основание для негодования и вражды; но ожесточенно нападать на заведомые следствия естественной необходимости - хуже, чем бить камень, о который споткнулся. Не имели достаточного основания и надежды Леонтьева, связанные с завоеванием Царьграда: почему вступление русских солдат и чиновников на почву образованности, давно умершей естественною смертью, должно будет не только остановить уже начавшийся в России процесс уравнительного смешения, но и создать еще небывало великую консервативную культуру? Надежды и мечтания Леонтьева не вытекали из христианства, которое он, однако, исповедывал как безусловную истину. Ему оставалась неясною универсальная природа этой истины и невозможность принимать ее на половину. Но если главные мотивы, из которых слагалось миросозерцание Леонтьева, не были им согласованы между собою, то к каждому из них он относился серьезно и с увлечением, как свидетельствует вся его жизнь. Своим убеждением он принес в жертву успешно начатую дипломатическую карьеру, вследствие чего семь лет терпел тяжелую нужду. Свои крайние мнения он без всяких оговорок высказывал и в такое время, когда это не могло принести ему ничего, кроме осмеяния. Большая часть политических, критических и публицистических произведений Леонтьева была соединена им в сборнике ""Восток, Россия и Славянство"" (М., 1885 - 1886). После этого он напечатал в ""Гражданине"" ряд статей, под общим заглавием: ""Записки Отшельника"". Одна из них: ""Национальная политика как орудие всемирной революции"" издана отдельной брошюрой (М., 1889). При жизни Леонтьева на него мало обращали внимания в литературе; можно назвать только статьи Н.С. Лескова (""Голос"", 1881, и ""Новости"", 1883) и Вл. Соловьева (""Русь"", 1883). После его смерти, кроме некрологов, появились статьи В. Розанова в ""Русском Вестнике"" (1892), А. Александрова (там же), Влад. Соловьева в ""Русском Обозрении"" (1892), кн. С. Трубецкого в ""Вестнике Европы"" (1892), И. Милюкова в ""Вопросах философии и психологии"" (1893), Л. Тихомирова в ""Русском Обозрении"" (1894), свящ. И. Фуделя (там же, 1895). По обилию материала для характеристики особенно важны статьи отца Фуделя и А. Александрова. (Вл. Соловьев). Собрание сочинений Леонтьева в Москве в 12 томах (по 1914 г. вышли в свет 9 томов). Письма Леонтьева к Губастову напечатаны в ""Русском Обозрении"" (1894, книги 9, 11; 1896, книги 1 - 3, 11 - 12; 1897, книги 1 - 2, 5 - 7; 1895, № 12). Ср. воспоминания Губастова о Леонтьеве - в литературном сборнике ""Памяти К.Н. Леонтьева"" (1911), письма К.Н. Леонтьева к А. Александрову - в ""Богословском Вестнике"" (1914, март - декабрь, 1915, январь, и отдельно: Сергиев Посад, 1915). - См. А.А. Александров ""Памяти К.Н. Леонтьева"" (""Богословский Вестник"", 1915, февраль); ""К. Леонтьев о Владимире Соловьеве и эстетике жизни"" (М., 1912); Грифцов ""Судьба Леонтьева"" (""Русская Мысль"", 1913, 1 - 4); С. Козловский ""Мечты о Царьграде. Леонтьев"" (""Голос Минувшего"", 1915, III).
Исторический словарь » Леонтьев Константин Николаевич
Леонтьев, Константин Николаевич - публицист и повествователь (1831 - 1891), оригинальный и талантливый проповедник крайне консервативных взглядов. Принадлежал к калужской помещичьей семье; учился медицине в Московском университете; был в крымскую кампанию военным врачом, потом сельским врачом в Нижегородской губернии. Десять лет (1863 - 1873) прожил в Турции, занимая консульские должности на острове Крите, в Адрианополе, Тульче, Янине, Зице и Салониках. Выйдя в отставку, провел более года на Афоне, затем жил большею частью в своей деревне. В 1880 г. был помощником редактора ""Варшавского Дневника"", потом цензором в Москве. В 1887 г. опять вышел в отставку, поселился в Оптиной пустыни и через 4 года, приняв тайное пострижение с именем Климента, переехал в Сергиев Посад, где и умер. Первые беллетристические произведения Леонтьева (из русской жизни, несколько повестей и два романа: ""Подлипки"" и ""В своем краю"", в ""Отечественных Записках"" 1856 - 1866 годов), хотя и не лишены таланта, но, по позднейшему признанию самого автора, не представляют значительного интереса, будучи написаны под преобладающим влиянием Жорж-Занд по идеям и Тургенева по стилю. Литературная самобытность Леонтьева проявилась вполне в его повестях: ""Из жизни христиан в Турции"" (изд. отдельно в 1876 г.; сюда же относятся рассказ ""Сфакиот"", роман ""Камень Сизифа"" и начало романа ""Египетский голубь"", не вошедшие в этот сборник). И.С. Аксаков , враждебно относившийся к политическим и церковным взглядам Леонтьева, у которого находил ""сладострастный культ палки"", был в восхищении от его восточных повестей и говорил: ""прочти их, не нужно и в Турцию ехать"". Во время жизни в греко-турецких городах в Леонтьеве произошел умственный переворот. Прежний натуралист и жорж-зандист, напечатавший, между прочим, уже в зрелом возрасте ""в высшей степени безнравственное (по его собственному, преувеличенному отзыву), чувственное, языческое, дьявольское сочинение, тонко-развратное, ничего христианского в себе не имеющее"" - сделался крайним и искренним сторонником византийско-аскетического религиозного идеала. Этою стороною новое мировоззрение Леонтьева далеко не исчерпывается. Оно было вообще лишено цельности; одного срединного и господствующего принципа в нем не было, но отдельные взгляды отличались определенностью, прямотою и смелою последовательностью. Славянофильство он называл ""мечтательным и неясным учением"". Желая привести свои пестрые мысли и стремления к некоторому, хотя бы только формальному единству, Леонтьев называл себя принципиальным или идейным консерватором (в противоположность грубо-практическому или эмпирическому консерватизму). Дорогими, требующими и достойными охранения он считал, главным образом: 1) реально-мистическое, строго-церковное и монашеское христианство византийского и отчасти римского типа, 2) крепкую, сосредоточенную монархическую государственность и 3) красоту жизни в самобытных национальных формах. Все это нужно охранять против одного общего врага - уравнительного буржуазного прогресса, торжествующего в новейшей европейской истории. Вражда к этому прогрессу составляла главный ""пафос"" в писаниях Леонтьева. Он выработал особую теорию развития, где своеобразно варьировались идеи Гегеля, Сен-Симона, Огюста Конта и Герберта Спенсера (которых, впрочем, Леонтьев не изучал систематически). По Леонтьеву, человечество в целом и в частях проходит через три последовательные состояния: первоначальной простоты (подобно организму в зачаточном и младенческом периоде), затем положительного расчленения (подобно развитому, цветущему возрасту организма) и, наконец, смесительного упрощения и уравнения или вторичной простоты (дряхлость, умирание и разложение организма). Так, германцы в эпоху переселения народов представляли первичную простоту быта, Европа средних и начала новых веков - цветущее расчленение жизненных форм, а с ""просветительного"" движения XVIII века в великой французской революции европейское человечество решительно входит в эпоху смесительного упрощения и разложения. От названных европейских мыслителей, которые также отмечали критический и отрицательный характер новейшей истории, Леонтьев отличается тем, что считает это разложение для Европы окончательным и ждет нового и положительного от России. В этом он сходится с славянофилами, но тут же и расходится с ними в трех существенных пунктах: 1) Современное ""разложение"" Европы он считает простым следствием общего естественного закона, а вовсе не какого-нибудь порока в коренных началах ее жизни, от которого будто бы Россия свободна: эту славянофильскую точку зрения Леонтьев так излагает и осмеивает: ""правда, истина, цельность, любовь и т. п. у нас, а на Западе - рационализм, ложь, насильственность, борьба и т. п. Признаюсь - у меня это возбуждает лишь улыбку; нельзя на таких обще-моральных различиях строить практические надежды. Трогательное и симпатическое ребячество это - пережитой уже момент русской мысли"". 2) Новая великая будущность для России представляется Леонтьеву желательною и возможною, а не роковою и неизбежною, как думают славянофилы: иногда эта будущность кажется ему даже маловероятною - Россия уже прожила 1000 лет, а губительный процесс эгалитарной буржуазности начался и у нас, после крымской войны и освобождения крестьян. 3) Помимо неуверенности в исполнении его желаний для России, самый предмет этих желаний был у Леонтьева не совсем тот, что у славянофилов. Вот главные черты его культурно-политического идеала, как он сам его резюмировал; ""государство должно быть пестро, сложно, крепко, сословно и с осторожностью подвижно, вообще сурово, иногда и до свирепости; церковь должна быть независимее нынешней, иерархия должна быть смелее, властнее, сосредоточеннее; быт должен быть поэтичен, разнообразен в национальном, обособленном от Запада единстве; законы, принципы власти должны быть строже, люди должны стараться быть лично добрее - одно уравновесить другое; наука должна развиваться в духе глубокого презрения к своей пользе"". Идеал Леонтьева был византийским, а не славянским; он доказывал, что ""славянство"" есть термин без всякого определенного культурного содержания, что славянские народы жили и живут чужими началами. Их нынешняя культура слагается отчасти из слабых остатков традиционного византинизма, большею же частью - из стремительно усвоенных элементов прогрессивного европеизма. Этот второй, ненавистный Леонтьеву элемент решительно преобладает у славян австрийских, а в последнее время возобладал и у балканских. Поэтому слияние славян с Россиею, к которому стремится панславизм, не только не может быть целью здравой политики с русской точки зрения, но было бы прямо для нас опасным, так как усилило бы новыми струями уравнительного прогресса наши разлагающие демократические элементы и ослабило бы истинно-консервативные, т. е. византийские начала нашей жизни. В церковно-политическом споре между греками и болгарами Леонтьев решительно стал на сторону первых, вследствие чего разошелся с своим начальником, послом в Константинополе, генералом Игнатьевым , а также с Катковым . Леонтьев пламенно желал, чтобы Россия завоевала Константинополь, но не затем, чтобы сделать его центром славянской либерально-демократической федерации, а затем, чтобы в древней столице укрепить и развить истинно-консервативный культурный строй и восстановить Восточное царство на прежних византийских началах, только восполненных национально-русским учреждением принудительной земледельческой общины. Вообще Леонтьев во всех сферах высоко ценил принудительный характер отношений, без которого, по его мнению, жизненные формы не могут сохранять своей раздельности и устойчивости; ослабление принудительной власти есть верный признак и, вместе с тем, содействующая причина разложения или ""смесительного упрощения"" жизни. В свое презрении к чистой этике и в своем культе самоутверждающейся силы и красоты Леонтьев предвосхитил многие мысли Ницше, вдвойне парадоксальные под пером афонского послушника и оптинского монаха. Леонтьев религиозно верил в положительную истину христианства, в узкомонашенском смысле личного спасения; он политически надеялся на торжество консервативных начал в нашем отечестве, на взятие Царьграда русскими войсками и на основание великой неовизантийской или греко-российской культуры; наконец, он эстетически любил все красивое и сильное. Эти три мотива господствуют в его писаниях, а отсутствие между ними внутренней положительной связи есть главный недостаток его миросозерцания. Из идеи личного душеспасения путем монашеским (как его понимал Леонтьев) логически вытекает равнодушие к мирским политическим интересам и отрицание интереса эстетического; в свою очередь, политика, хотя бы консервативная, не имеет ничего общего с душеспасением и с эстетикой; наконец, становясь на точку зрения эстетическую, несомненно следовало бы предпочесть идеалы древнего язычества, средневекового рыцарства и эпохи Возрождения идеалам византийских монахов и чиновников, особенно в их русской реставрации. Таким образом, три главные предмета, подлежащие охранению принципиального или идейного консерватизма, не согласованы между собою. Не свободно от внутреннего противоречия и враждебное отношение Леонтьева к новой европейской цивилизации, которую он сам же признавал за неизбежный фазис естественного процесса. Справедливо укоряя славянофилов за их ребяческое осуждение Запада, он сам впадал в еще большее ребячество. Славянофилы были, по крайней мере, последовательны: представляя всю западную историю как плод человеческого злодейства, они имели в этом ложном представлении достаточное основание для негодования и вражды; но ожесточенно нападать на заведомые следствия естественной необходимости - хуже, чем бить камень, о который споткнулся. Не имели достаточного основания и надежды Леонтьева, связанные с завоеванием Царьграда: почему вступление русских солдат и чиновников на почву образованности, давно умершей естественною смертью, должно будет не только остановить уже начавшийся в России процесс уравнительного смешения, но и создать еще небывало великую консервативную культуру? Надежды и мечтания Леонтьева не вытекали из христианства, которое он, однако, исповедывал как безусловную истину. Ему оставалась неясною универсальная природа этой истины и невозможность принимать ее на половину. Но если главные мотивы, из которых слагалось миросозерцание Леонтьева, не были им согласованы между собою, то к каждому из них он относился серьезно и с увлечением, как свидетельствует вся его жизнь. Своим убеждением он принес в жертву успешно начатую дипломатическую карьеру, вследствие чего семь лет терпел тяжелую нужду. Свои крайние мнения он без всяких оговорок высказывал и в такое время, когда это не могло принести ему ничего, кроме осмеяния. Большая часть политических, критических и публицистических произведений Леонтьева была соединена им в сборнике ""Восток, Россия и Славянство"" (М., 1885 - 1886). После этого он напечатал в ""Гражданине"" ряд статей, под общим заглавием: ""Записки Отшельника"". Одна из них: ""Национальная политика как орудие всемирной революции"" издана отдельной брошюрой (М., 1889). При жизни Леонтьева на него мало обращали внимания в литературе; можно назвать только статьи Н.С. Лескова (""Голос"", 1881, и ""Новости"", 1883) и Вл. Соловьева (""Русь"", 1883). После его смерти, кроме некрологов, появились статьи В. Розанова в ""Русском Вестнике"" (1892), А. Александрова (там же), Влад. Соловьева в ""Русском Обозрении"" (1892), кн. С. Трубецкого в ""Вестнике Европы"" (1892), И. Милюкова в ""Вопросах философии и психологии"" (1893), Л. Тихомирова в ""Русском Обозрении"" (1894), свящ. И. Фуделя (там же, 1895). По обилию материала для характеристики особенно важны статьи отца Фуделя и А. Александрова. (Вл. Соловьев). Собрание сочинений Леонтьева в Москве в 12 томах (по 1914 г. вышли в свет 9 томов). Письма Леонтьева к Губастову напечатаны в ""Русском Обозрении"" (1894, книги 9, 11; 1896, книги 1 - 3, 11 - 12; 1897, книги 1 - 2, 5 - 7; 1895, № 12). Ср. воспоминания Губастова о Леонтьеве - в литературном сборнике ""Памяти К.Н. Леонтьева"" (1911), письма К.Н. Леонтьева к А. Александрову - в ""Богословском Вестнике"" (1914, март - декабрь, 1915, январь, и отдельно: Сергиев Посад, 1915). - См. А.А. Александров ""Памяти К.Н. Леонтьева"" (""Богословский Вестник"", 1915, февраль); ""К. Леонтьев о Владимире Соловьеве и эстетике жизни"" (М., 1912); Грифцов ""Судьба Леонтьева"" (""Русская Мысль"", 1913, 1 - 4); С. Козловский ""Мечты о Царьграде. Леонтьев"" (""Голос Минувшего"", 1915, III).
Исторический словарь » Леонтьев Константин Николаевич
(13.01.1831 - 12.11.1891), писатель, философ и социолог. Окончил медицинский факультет Московского университета. Во время Крымской войны служил военным врачом. С 1863 по 1873 - на дипломатической службе в Турции. В сер. 1870-х, дав обет в случае выздоровления после тяжелой болезни посвятить свою жизнь Богу, Леонтьев по нескольку месяцев живет в монастырях - на Афоне, в Николо-Угрешской обители под Москвой, в Мещовском монастыре св. Георгия, в Оптиной пустыни (близ Козельска). В последней он и поселился в марте 1887. В Оптиной пустыни 23 августа 1891 тяжело больной Леонтьев принял тайный постриг. 30 августа, чтобы быть ближе к медицинской помощи, перебрался в Сергиев Посад, где и скончался от воспаления легких. Основная идея миросозерцания Леонтьева - необходимость и благость неравенства, контраста, разнообразия. Это идея и эстетическая, и биологическая, и социологическая, и моральная, и религиозная. Бытие есть неравенство, а равенство есть путь в небытие. Стремление к равенству, к смешению, к единообразию враждебно жизни и безбожно. Сам Бог хочет неравенства, контраста, разнообразия. Леонтьев открывает как бы предустановленную гармонию законов природы и законов эстетики, т.е. признает эстетический смысл природной жизни. Он считает, что идее развития в природе соответствует и основная мысль эстетики: единство в разнообразии, так называемая гармония, в сущности не только не исключающая борьбы и страданий, но даже требующая их. В прогресс, по мнению Леонтьева, надо верить, но не как в улучшение непременно, а как в новое перерождение тягостей жизни, в новые виды страданий и стеснений человеческих. Правильная вера в прогресс должна быть пессимистической, не благодушной, все ожидающей какой-то весны. В целом процесс развития мыслился им как постепенное восхождение от простейшего к сложнейшему, постепенная индивидуализация, обособление; постепенный ход от бесцветности, от простоты к оригинальности и сложности; постепенное усложнение элементов сословных, увеличение богатства внутреннего и в то же время постепенное укрепление единства, так что высшая точка развития есть высшая степень сложности, объединенная неким внутренним деспотическим единством. Леонтьев хочет найти не только форму органического развития общества, но и форму его наибольшего совершенства и высшего цветения. Тема о судьбе культуры была поставлена им очень остро. Леонтьев предвидел возможный декаданс культуры, он многое сказал раньше Ницше, Гобино, Шпенглера. При столкновении эстетики с моралью Леонтьев отдает предпочтение эстетике. Он видел большую моральную высоту и правду в холодном объективизме, суровости, жестокости, чем в идее блага человечества. Чистое добро некрасиво, говорил он; чтобы была красота в жизни, необходимо и зло, необходим контраст тьмы и света. Европа стоит перед мещанством, орудиями которого являются лозунги политической свободы и равенства. Европа грозит заразить Россию "либерально-эгалитарным прогрессом". Противопоставить Европе она может только старые культурные элементы, заимствованные из Византии. Византийский культурный тип вполне определен: византизм в государстве значит Самодержавие, в религии - Православие, в нравственном мире - наклонность к разочарованию во всем земном, в счастии, в устойчивости нашей собственной чистоты, в способности нашей к полному нравственному совершенству. Таков культурно-исторический тип России, подлежащий охранению. Развивая учение Н.Я. Данилевского о возрастах развития национальности, Леонтьев ставил вопрос о возрасте России; ставил вопрос: цветет ли она? И склонялся к мнению: мы прошли много, сотворили духом мало и стоим у какого-то страшного предела. Но он верит в ее светлую будущность, хотя таковая и маловероятна. Только сильная императорская власть может спасти Россию от натиска "Федеративной Европы". Россия сильна не народными славянскими началами (славянство, по ошибочному мнению Леонтьева, термин без всякого культурного содержания, славянские народы жили и живут чужими началами; Леонтьев не верил и в народ), а византийскими. Ф. Р.
Исторический словарь » Леонтьев Константин Николаевич
(1831-91), религиозный мыслитель, публицист, представитель позднего славянофильства. Считая главной опасностью для России западный либерализм, доказывал необходимость возврата к "византизму": сохранению принципов церковности, монархизма, сословной иерархии и т. п. Охранительное средство от революционных потрясений видел в союзе России со странами Востока. В 1891 тайно принял монашество в Оптиной пустыни.
Философский словарь » Леонтьев Константин Николаевич
(13(25). 01. 1831, с. Кудиново Калужской губ. - 12(24). 11. 1891, Сергиев Посад) - философ, писатель, публицист. В 1850-1854 гг. обучался на медицинском ф-те Московского ун-та, с 1854 по 1856 г. был военным лекарем, участвуя в Крымской войне. В 1863 г. Л. - к этому времени автор нескольких повестей и романов ("Подлипки" и "В своем краю") - назначается секретарем консульства на о. Крит и на протяжении почти десятилетия находится на дипломатической службе. В этот период оформляются его социально-философские взгляды и политические симпатии, склонность к консерватизму и эстетическому восприятию мира. В 1871 г., пережив глубокий духовный кризис, Л. оставляет дипломатическую карьеру и принимает решение постричься в монахи, с этой целью подолгу бывает на Афоне, в Оптиной пустыни, в Николо-Угрешском монастыре, однако ему "не советуют" отречься от мира, ибо он "не готов" еще оставить без сожаления литературу и публицистику. Монахом он стал только перед самой смертью, в 1891 г. Л. заявил о себе как об оригинальном мыслителе в написанных им .в этот период работах "Византизм и славянство", "Племенная политика как орудие всемирной революции", "Отшельничество, монастырь и мир. Их сущность и взаимная связь (Четыре письма с Афона)", "Отец Климент Зедергольм" и др., мн. из к-рых были позже изданы в 2-томнике "Восток, Россия и славянство" (1885-1886) и свидетельствуют о стремлении их автора соединить строгую религиозность со своеобразной философской концепцией, где проблемы жизни и смерти, восхищение красотой мира переплетаются с Надеждами на создание Россией новой цивилизации. Свою доктрину он называл "методом действительной жизни" и полагал, что философские идеи должны соответствовать религиозным представлениям о мире, обыденному здравому смыслу, требованиям непредвзятой науки, а также художественному видению мира. Центральная идея философии Л. - стремление обосновать целесообразность переориентации человеческого сознания с оптимистически-эвдемонистской установки на пессимистическое мироощущение. Первое и главное, с чем мы сталкиваемся, размышляя о "вечных" проблемах, к-рые традиционно относят к компетенции философии и религии, - это всесилие небытия, смерти и хрупкость жизни, моменты восхождения и торжества к-рой неизбежно сменяются разрушением и забвением. Человек должен помнить, что Земля - лишь временное его пристанище, но и в земной своей жизни он не имеет права надеяться на лучшее, ибо этика со своими идеалами бесконечного совершенствования далека от истин бытия. Единственной посюсторонней ценностью является жизнь как таковая и высшие ее проявления напряженность, интенсивность, яркость, индивидуализированность. Они достигают своего максимума в период расцвета формы - носительницы жизненной идеи любого уровня сложности (от неорганического до социального) и ослабевают после того, как этот пик пройден и форма с роковой неизбежностью начинает распадаться. Момент ее наивысшей выразительности воспринимается человеком как совершенство в своем роде, как прекрасное. Поэтому красота должна быть признана всеобщим критерием оценки явлений окружающего мира. Больше залогов жизненности и силы - ближе к красоте и истине бытия. Др. ипостась прекрасного - разнообразие форм. И поэтому в социокультурной сфере необходимо признать приоритетной ценностью многообразие национальных культур, их несхожесть, к-рая достигается во время их наивысшего расцвета. Тем самым к теории культурно-исторических типов Данилевского Л. делает существенное дополнение, носящее эсхатологическую окраску: человечество живо до тех пор, пока способны к развитию самобытные национальные культуры; унификация человеческого бытия, появление сходных черт в социально-политической, эстетической, нравственной, бытовой и др. сферах есть признак не только ослабления внутренних жизненных сил различных народов, движения их к стадии разложения, но и приближения всего человечества к гибели. Ни один народ, считает Л., не является историческим эталоном и не может заявлять о своем превосходстве. Но ни одна нация не может создать уникальную цивилизацию дважды: народы, прошедшие период культурно-исторического цветения, навсегда исчерпывают потенции своего развития и закрывают для др. возможность движения в этом направлении. Л. формулирует закон "триединого процесса развития", с помощью к-poгo надеется определить, на какой исторической ступени находится та или иная нация, т. к. признаки, сопровождающие переход от первоначального периода "простоты" к последующему - "цветущей сложности" и конечному - "вторичного смесительного упрощения", - однотипны. Вначале некое национальное образование аморфно; власть, религия, искусство, социальная иерархия существуют лишь в зачаточной форме. На этой стадии все племена почти неотличимы друг от друга. Характерные черты второй стадии - наибольшая дифференцированность сословий и провинций и власть сильной монархии и церкви, складывание традиций и преданий, появление науки и искусства. Это и есть вершина и цель исторического бытия, к-рая может быть достигнута тем или иным народом. Она так же не избавляет от страданий и ощущения творящейся несправедливости, но по крайней мере это стадия "культурной производительности" и "государственной стабильности". Третья, последняя, стадия характеризуется признаками, сопровождающими регрессивный процесс, - "смешением и большим равенством сословий", "сходством воспитания", сменой монархического режима конституционно-демократическими порядками, падением влияния религии и т. п. Через призму закона "триединого процесса развития" Европа видится Л. безнадежно устаревшим, разлагающимся организмом. В дальнейшем ее ждет упадок во всех сферах жизни, общественные неустройства, косность жалких мещанских благ и добродетелей. Первоначально Л. разделял надежды Данилевского на создание нового восточнославянского культурно-исторического типа с Россией во главе. Россия, рассуждал он, стала государственной целостностью позже, чем сложились европейские государства, и своего расцвета она достигла лишь в период царствования Екатерины II, когда небывало возрос авторитет и сила абсолютизма, дворянство окончательно сложилось как сословие и начался расцвет искусств. Укрепление ее исторических "византийских" устоев: самодержавия, православия, нравственного идеала разочарования во всем земном, изоляция от гибельных европейских процессов разложения - таковы средства задержать ее по возможности на более долгое время на стадии культурно-исторического созидания. Со временем Л. все больше разочаровывается в идее создания Россией новой цивилизации в союзе со славянским миром. Славянство представляется ему проводником европейского влияния, носителем принципов конституционализма, равенства, демократии. Вообще XIX в. становится для него периодом, не имеющим аналога в истории, поскольку влияние народов друг на друга приобретает глобальный характер, традиционный процесс смены культурно-исторических типов готов прерваться, что чревато "концом света", бедствиями, неизвестными доселе людям. Гибнущая Европа вовлекает в процесс своего "вторичного смесительного упрощения" все новые нации и народности, что свидетельствует о появлении всеобщих смертоносных тенденций. Люди отуманены "прогрессом", внешне манящим техническими усовершенствованиями и материальными благами, по сути стремящимися еще быстрее уравнять, смешать, слить всех в образе безбожного и безличного "среднего буржуа", "идеала и орудия всеобщего разрушения". Россия может на одно-два столетия продлить свое существование в качестве самобытного государства, если займет позицию "изоляционизма", т. е. отдаления от Европы и славянства, сближения с Востоком, сохранения традиционных социально-политических ин-тов и общины, поддержания религиозно-мистической настроенности граждан (пусть даже не единоверных). Если же в России возобладают всеобщие тенденции разложения, то она будет способна даже ускорить гибель всего человечества и свою историческую миссию создания новой культуры превратит в апокалипсис всеобщего социалистического заблуждения и краха. Будущее человечество предстанет тогда в виде раздробленного существования однообразных отдельных политических образований, основанных на механическом подавлении и объединении людей, неспособных уже породить ни искусства, ни ярких личностей, ни религий. При всей своей склонности к укреплению "устоев" Л. не был ортодоксальным религиозным мыслителем. Православие как религия "страха и спасения" не было в его представлении единственной силой, способной спасать и сохранять. "Культурородной" и социально-организующей была для него любая государственная религия - мусульманство, католицизм и даже ереси, возвращающие членам об-ва мистический настрой. Незадолго до смерти Л. писал Розанову, что и всемирная проповедь Евангелия, по его мнению, может иметь последствия, аналогичные результатам совр. "прогресса": стирание культурно-исторических особенностей народов и унификацию личностей. В философии Л. обнаруживаются два равновеликих центра притяжения: культура, произрастающая в недрах государственно оформленной социально-исторической общности, и человек, с "бесконечными правами личного духа", способный ниспровергать установления, обычаи и противоборствующий историческому року. В зависимости от того, какая идея превалировала, мысль его приобретала черты идеологии тоталитарного типа либо превращалась в предтечу философии экзистенциализма, с принципами абсолютной свободы человеческого духа и неподвластности его стихиям мира. В философии Л. противоборствовали и иные идеи: религиозного забвения посюстороннего мира и превознесения эстетических ценностей - творений человеческого духа. При всей личной притягательности и оригинальности своей концепции он не имел последователей в непосредственном смысле слова. Однако влияние отдельных идей Л. на развитие философии в России значительно. В. С. Соловьев, Бердяев, Булгаков, Флоренский и др. находили в его учении идеи, предшествовавшие их собственным построениям.