Хабермас (habermas) Юрген

Что такое «Хабермас (habermas) Юрген» и что оно означает? Значение и толкование термина в словарях и энциклопедиях:

 

Социологический словарь » Хабермас (habermas) Юрген
(р. 1929) - немецкий социальный  философ и социолог, концепция  которого выступает рубежной точкой поворота неклассической философии от модернизма  к постмодернизму  ( Модернизм). Ассистент у Адорно   в Институте  социальных исследований (Франкфурт-на-Майне, 1956-1962). В 1962-1964 - профессор Гейдельбергского университета,  в 1964-1971, 1983-1994 - профессор во Франкфурте-на-Майне, в 1971-1983 - содиректор (наряду с К.Ф. Вайцзеккером) Института по исследованию условий жизни научно-технического мира им. Макса Планка (Штарнберг). Выступал последовательно представителем "второго" ("среднего") поколения Франкфуртской школы , одним из идеологов "новых левых", представителем неомарксизма;  для зрелого периода творчества Х. характерна умеренная позиция  традиционного либерализма  и гуманизма  (в самооценке - "либеральный гуманизм"), фундированная идеалом правового государства и преодоления отчуждения. В концепции Х. творчески ассимилированы идеи Франкфуртской школы, психоанализа,  аналитической философии, герменевтики и структурализма.  Исследовательские интересы  реализуются в сфере социальной философии, теории коммуникации, методологии и философии права.  Основные сочинения: "Структурное изменение  общественности" (1962), "Теория  и практика"  (1963), "Познание  и интерес"  (1968), "Техника  и наука  как идеология"  (1968), "Движение протеста  и реформа  высшей школы" (1969), "К логике социальных наук" (1970), "Теория общества или социальная технология"  (совм. с Н. Луманом, 1971), "Культура  и критика" (1973), "Теория общества или социальные технологии?" (1973), "Проблемы легитимации в условиях позднего капитализма"  (1973), "К реконструкции исторического материализма"  (1976), "Что такое универсальная прагматика"  (1976), "Теория коммуникативного действования" (в 2 томах, 1981), "Моральное сознание  и коммуникативное действование" (1983), "Ранние исследования и дополнения к теории коммуникативного действования" (1984), "Философский дискурс  модерна" (1985), "Мораль  и коммуникация"  (1986), "Постметафизическое мышление" (1988), "Фактичность и значимость" (1992), "Разъяснение к этике дискурса" (1994) и др. Выступая в начале своей профессиональной карьеры ведущим представителем молодого поколения Франкфуртской школы, Х. осознал возможность теоретической интерпретации "овещнения" (Verdinglichung) через построение теории рационализации: "Уже тогда моей проблемой была теория модерна,  теория патологий модерна, с точки зрения осуществления, деформированного осуществления, разума  в истории". Анализируя "критическую теорию общества" Хоркхаймера - Адорно - Маркузе , Х. подчеркивал, что в рамках подобного подхода  невозможно установить нормативные предпосылки ее собственного генезиса как акцентированно-рационального интеллектуального предприятия. Рефлективно преодолевая "критическую теорию общества", Х. придет к выводу о том, что недостатки ее сводимы к следующему: 1) непроясненность нормативных отношений; 2) абсолютистская трактовка истины и отношения философии к наукам; 3) недооценка демократических традиций правового государства. Х. возражал против сведения классической "критической теорией" общественной рациональности к рациональности трудовой деятельности, понимаемой как покорение природы и - как следствие - против редукции процесса  самоосуществления человеческого рода к трудовой деятельности. По мысли Х., институциальные рамки общества ("производственные отношения"  по Марксу) отнюдь не являются непосредственным результатом процесса труда.  Как полагает Х., в философско-историческом плане  правомерно вычленять два процесса эмансипации общества: а) от внешнего природного принуждения и б) от репрессий, проистекающих из собственной природы. В первом случае общественным идеалом выступает тотально автоматизированная социальная организация  - результат научно-технического прогресса.  Второй сценарий предполагает увеличение публичной рефлексии, растворяющей наличные формы господства, трансформирующей институциальные ограничения и высвобождающей потенциал  коммуникативного действия. Х. акцентированно разграничивал труд и языковую коммуникацию: труд в его интерпретации выступает инструментальным действием,  направляемым техническими правилами, фундированными эмпирическим знанием  (значимость указанных правил определяется истинностью  последнего). Коммуникативное действие же является, по Х., символически опосредованной интеракцией, руководствующейся интерсубъективно значимыми нормами, выступающими в свою очередь основанием взаимных общепризнанных поведенческих ожиданий участников. История  в таком понимании может быть описана в качестве процесса рационализации общества: 1) как рост производительных сил посредством рационализации средств и процедур их выбора; 2) как процесс рационализации действия, ориентированного на взаимопонимание:  "Рационализация  означает здесь устранение тех отношений принуждения, которые незаметно встроены в структуры коммуникации". Таким образом общественная рационализация, по Х., выступает как процесс поступательного преодоления систематических нарушений коммуникации. При этом нормативные структуры не следуют линии развития материального производства, имея внутреннюю историю: именно эволюция  этих структур выступает движителем общественного развития, поскольку обновление принципов социальной организации ведет к возникновению новых форм социальной интеграции, а эти последние конституируют новые производительные силы.  По Х., именно на коммуникативном, а не на инструментальном (как у Маркса - ) разуме должна центрироваться парадигма  социального анализа.  При этом Х. отказывается от использования философской герменевтики Гадамера: по его мнению, последний, справедливо критикуя ложное объективистское самосознание,  отказал философии в необходимости методологического отчуждения предмета. По мысли Х., "Гадамер превращает проникновение в предрассудочную структуру понимания в реабилитацию предрассудка /пред-суждения. - В.Ф., А.Г./ как такового". (По Х., предсуждения действительно выступают условиями возможности познания, но оно способно выступать как философская рефлексия лишь тогда, когда прояснены нормативные основания, в которых оно осуществляется.) Х. полагал возможным использовать гадамеровскую модель  языкового взаимопонимания в качестве средства для интерпретации общественных процессов, но счел необходимым учитывать также и соответствующие экскоммуникативные социальные эффекты.  По мысли Х., "имеет смысл понимать язык  как вид метаинституции, от которой зависят все общественные институты... Однако эта метаинституция языка как традиция,  в свою очередь, явно зависит от общественных процессов, которые не раскрываются в нормативных взаимосвязях. Язык является также средой господства и социальной власти. Он служит легитимации отношений организованного насилия". Х. в 1970-1990-е существенно трансформировал проект  "критической теории общества" на основе синтеза с аналитической философией (прежде всего теорией речевых актов Дж. Остина - Дж. Серля), герменевтикой, психоанализом, рядом социологических концепций. Наряду с К.-О. Апелем (а также В. Кульманом, Д. Белером и др.) Х. разрабатывает модель коммуникативной рациональности, позволяющую, по его мнению, придать "проекту модерна" второе дыхание, сохранив свойственный ему пафос рациональной критики и эмансипации. ("Проект модерна не завершен" - такой девиз можно считать одним из лейтмотивов философского творчества Х.) Х. является решительным оппонентом теоретиков постмодернизма, считая, что их концепции основаны на критике уходящего в прошлое типа рациональности, заданного моделью автономного долингвистического сознания. В то время,  когда релятивистские стили мысли стали своего рода интеллектуальной модой, Х., идя против течения, обосновывает универсальность критериев разума. Целью  Х. на этом этапе творчества было выявление социальных структур, полагающих социальную критику нормой. (По мнению Х., уже не правомерно рассуждать о телеологическом и подчиненном объективным законам "историческом процессе", речь  может идти о контингентной и многофакторной социальной эволюции: "историческому материализму не нужно допускать какого-то родового субъекта, которым и осуществляется эволюция. Носителями эволюции являются, скорее, общества и интегрированные в них субъекты действия".) По мысли Х., именно в обществе культуры модерна формируется "общественность" ( Публика  /в специальной литературе традиционно встречаются две версии перевода  данного термина  Х. - Ред./) - социальный квазисубъект, ориентированный на рациональное обсуждение значимых проблем практически всеми гражданами, а также полагающий, что лишь в рамках такой процедуры выработанные сообща пути решения данных вопросов будут легитимными. (Отсюда одна из ключевых тем творчества Х. - выявление и анализ социальных патологий современных развитых обществ на основе теоретической реконструкции процесса их исторического развития.) В работе "Структурные изменения общественности" Х. отмечал, что отношения "общественности", то есть агональные взаимодействия равных с равными в сфере свободы, возникают еще в античном полисе. Юридическое же их оформление правомерно увязывать с возникновением модерного государства и отделенной от него сферы гражданского общества: "они служат политическому самопониманию, равно как и правовой институциализации буржуазной - в специфическом смысле - общественности". В конкретно-историческом контексте  идея "общественности" нашла воплощение в институтах демократического правового государства. С другой  же стороны, ограничивание государственной власти парламентскими дебатами представителей общественности превращает последнюю скорее в объект  социальных манипуляций со стороны средств массовой информации, нежели в субъекта осмысленного действия. Х. подчеркивает, что "общественность" - более нормативный  (задающий масштаб и направление критики современных общественных реалий), нежели эмпирический  феномен. Одновременно Х. подчеркивал необходимость отказа философии от претензий на абсолютную истину в пользу фаллибилистского (принципиально допускающего собственные ошибки - Пирс, Поппер) самоосознания аналогично процедурной рациональности современных опытных наук. Отдавая должное пафосу "трансцендирования", революционизма и тотального критицизма "критической теории" по отношению к модерному обществу, Х. полагал необходимым заместить его реформистским выбором, направляемым дифференцированой рациональной критикой. Целевым вектором социальной философии Х. становится возможность конституирования принципиально ненасильственных (невертикальных) способов социального бытия как "универсального примирения" (ср. "пространства, свободные от господства" в миметической философии Адорно). Фундаментальным условием возможности осуществления этой программы Х. полагает радикальную трансформацию европейской рациональности, в существующих своих формах  моделирующей насилие  в жестких конструкциях  логического дедуктивизма и технологического операционализма.  Фундирующая европейское мышление субъект-объектная оппозиция обусловливает в качестве типового и субъект-объектное (т.е. "извне деформирующее") отношение  к миру. В этой связи Х. полагает необходимой переориентацию на принципиально субъект-субъектную структуру, моделируемую межличностным общением,  - "интеракцию", понимаемую им не просто как социальное взаимодействие  (ср. интеракционизм  Дж.Г. Мида - ), но как глубинную содержательную коммуникацию в личностно значимой ее артикуляции. Если "стратегическое поведение"  ориентировано, по Х., на достижение  цели, что неизбежно предполагает асимметричную субъект-объектную процедуру и прагматическое использование другого в качестве объекта (средства), то "коммуникативное поведение" принципиально субъект-субъектно и, предполагая принятие другого в качестве самодостаточной ценности,  может рассматриваться в категориях  самодостаточной процессуальности, исключающей какие бы то ни было цели, помимо самого акта своего осуществления. В этом отношении "эмансипационный интерес" человека,  стремящегося к освобождению от любого насилия, может быть реализован только посредством становления подлинной "интеракции" (составляющей сферу "практического интереса"), в контексте которой должны быть сформулированы адекватные идеалы  и цели, и доминирования этого "интеракционного" взаимодействия над "технологическим", выражающим себя наиболее полно в процедуре "овладения внешней природой" и экстраполирующим эту парадигму природопользования на все возможные сферы отношений. Наличные формы "коммуникативного" поведения, бытующие в реальных коммуникативных практиках, не могут быть выражены, по мнению Х., структурами социальных институтов современного общества, центрированными вокруг технических вопросов, в результате чего сфера подлинности реального жизненного мира и система  легитимации и институциализации современного общества оказываются принципиально разорванными. Радикальный поворот к свободе означает, таким образом, по Х., прежде всего перенос акцентов в культуре, переориентацию ее приоритетов со сферы отношений человека, выстроенных в режиме "субъект - объект" и задающих соответствующий деформированный и одновременно деформирующий стиль  мышления, на сферу межличностных коммуникаций, принципиально диалогичных, предполагающих понимание,  и в этом отношении аксиологически симметричных по самой своей природе. Характеризуя исторические судьбы европейского "метафизического мышления", Х. подчеркивал, что его проблематизация  в современной философии была инициирована новыми социальными, познавательными и аксиологическими реалиями - общественно-историческим развитием  в целом. Тотализирующее мышление традиционной метафизики, ориентированное на поиск Единого, по мысли Х., было подвергнуто сомнению новым типом рациональности - рациональностью  процедурной, явившейся результатом утверждения экспериментального метода  в естественных науках, формализации теоретических морали и права, а также становлением институтов правового государства. Как полагал Х., конституирование в 19 в. корпуса историко-герменевтических дисциплин, осмысливающих новое соотношение необходимости и случайности в истории, а также предложивших новую, модерновую трактовку социального времени, не могло не результироваться утверждением в культуре нового исторического сознания. В его рамках разум трактовался как принципиально конечный: беспредпосылочность разума, присущая идеализму,  оказалась замещена стартовавшей процедурой детрансцендентализации основных понятий традиционной философии. Кроме этого, по Х., 19 в. оказался обозначен постепенным отходом философствования от субъект-объектной схемы: подвергаются критике рафинированно объективистский образ  техники и науки, а также овещнение форм жизни. Философия  становится философией языка. Предельно кратко основные мотивы  данной концепции Х. - многоаспектной и достаточно сложной - могут быть переданы следующим образом: не претендуя более на роль  полномочного представителя мирового разума и, соответственно, верховного судьи науки и культуры, философия находит себя в систематической реконструкции интуитивного, дотеоретического знания участников коммуникации и тем самым способствует актуализации потенциала рациональности, заложенного в коммуникативном действовании. Философ противостоит институциональному и культурному принуждению, искажающему коммуникацию и навязывающему ложное согласие. Подлинный (рациональный) консенсус  достигается посредством дискурса - диалогически равноправной процедуры аргументации - и представляет собой универсальное (значимое для всех разумных субъектов коммуникации) согласие. Требование неискаженной коммуникации прочерчивает перспективу эмансипации открытой общественности, вырабатывающей рационально-прозрачные формы совместной жизни. Философия восстанавливает единство разума, утраченное с выделением в Новое время трех автономных сфер культурных ценностей - науки и технологии, морали и права, искусства и художественной критики, - выступая посредником между коммуникативными практиками жизненного мира и оторванными от повседневного опыта экспертными культурами; тем самым философия сохраняет верность своему давнему призванию - быть хранительницей рациональности. С точки зрения Х., философия является особой формой социальной практики. При этом философская теория не нуждается в дополнении внешней ей политической практикой, а включает в действие свою имманентную практичность - энергию рациональной критики. Философский дискурс с его принципами разумного обсуждения, проблематизации, обоснования и т.п. представляет собой лишь концентрированное концептуальное выражение способа существования открытой общественности, к которой и апеллирует философская критика. Последняя направляется идеалом социальной эмансипации, отождествляемой с состоянием полной рациональной прозрачности общественных отношений. Идея эмансипации не предполагает никаких революционных актов, представляя собой осознанную утопию, - она задает нормативный стандарт поступательной рационализации наличной социальной материи. По мысли Х., при всем многообразии, которое мы замечаем при более детальном рассмотрении, в общем движении философии 20 в. выделяются четыре значительных направления, имеющие собственное лицо: аналитическая философия,  феноменология,  западный марксизм  и структурализм. По характеру развития и влиянию эти течения мысли различаются весьма заметно, но все они являются специфически модерными, что находит свое отражение в основных мотивах мышления. Как пишет Х.: "Четыре мотива знаменуют разрыв с традицией. Ключевые слова звучат следующим образом: постметафизическое мышление, лингвистический поворот, локализация разума и отказ от привилегированного положения теории по отношению к практике (или преодоление логоцентризма)". 1) Европейская метафизика,  основанная на принципе  тождества бытия и мышления и сакрализации теоретического образа жизни, дестабилизируется идущими извне импульсами. Свойственное метафизике тотализующее мышление ставится под вопрос новым типом методической рациональности. "Философия сохраняет верность своим метафизическим началам до тех пор, пока она может исходить из того, что познающий разум снова находит себя в разумно структурированном мире или сам наделяет природу и историю разумной структурой... Разумная в себе тотальность, будь то тотальность мира или мирообразующего субъекта, гарантирует своим собственным частям или моментам причастность к разуму. Рациональность мыслится как материальная, как организующая содержания мира и угадывающая себя в них рациональность. [...] В противоположность этому, опытные науки Нового времени и ставшая автономной мораль доверяют рациональности лишь своего собственного образа действий и его метода... Рациональность сокращается до формальной именно в той мере, в какой разумность содержаний превращается в значимость результатов. Последняя зависит от разумности процедур, в соответствии с которыми решаются проблемы...". В новом типе рациональности разумным считается уже не объективный  порядок вещей, а разрешение проблем, которое удается нам в основанном на опыте обращении с реальностью. Переход от материальной к процедурной рациональности поставил философию в затруднительное положение, так как потребовал преодоления метафизического мышления и нового самоопределения с учетом успехов конкретно-научного знания. Приняв фаллибилистское самосознание и методическую рациональность опытных наук, философия может отстоять в неэксклюзивном разделении труда свою упрямо сохраняемую универсалистскую позицию благодаря использованию метода рациональной реконструкции интуитивного, дотеоретического знания компетентных субъектов речи и действия. Новый предмет философской рефлексии - жизненный мир  как сфера повседневной самопонятности, не-предметная, дотеоретическая целостность - это уже не та тотальность, которую хотела отобразить метафизика: "Постметафизическое мышление оперирует другим понятием  мира". 2) Лингвистический поворот, осуществленный философией 20 в., означает смену парадигмы - переход от философии сознания к философии языка. Для первой парадигматичным было отношение человеческого сознания к чему-то такому во внешнем мире, что можно отобразить в представлении и чем можно манипулировать; язык при этом считался инструментом представления. Благодаря преодолению модели картезианского долингвистического сознания область символического, занимающая промежуточное положение между мышлением и миром, приобретает самостоятельное значение.  На смену анализу субъект-объектных отношений приходит исследование  отношений между языком и миром; конституирование мира приписывается уже не трансцендентальной субъективности, а грамматическим структурам,  а место с трудом поддающейся проверке интроспекции занимает реконструктивная работа  лингвиста. Причем окончательное преодоление философии сознания происходит уже в пределах самой лингвистически ориентированной философии - благодаря преодолению абсолютизации репрезентативной функции языка, неявно отсылавшей к модели сознания, и выдвижению на передний план  его коммуникативной функции. Для модели языкового взаимопонимания парадигматичным является "интерсубъективное отношение, в которое вступают способные к речи и действию субъекты, коль скоро они приходят к согласию между собой относительно чего-то в мире". 3) Благодаря понятиям конечности, временности, историчности онтологически ориентированная феноменология лишает разум его классических атрибутов: трансцендентальное сознание должно конституировать себя в практике жизненного мира, должно обретать плоть и кровь в исторических свершениях. В качестве дополнительных средств воплощения разума антропологически ориентированная феноменология добавляет тело,  действие и язык. Витгенштейновы грамматики языковых игр, действенно-исторические взаимосвязи традиции  у Гадамера, глубинные структуры у Леви-Строса, общественная тотальность западных марксистов также демонcтрируют многочисленные попытки вернуть вознесенный до небес разум его земным основам. Решающее значение для преодоления беспредпосылочной трактовки разума имело развитие модели языкового взаимопонимания: "Способные к речи и действию субъекты, которые на фоне общего им жизненного мира достигают согласия относительно чего-то в мире, ведут себя по отношению к языку сколь автономно, столь и зависимо: они могут использовать для достижения собственных целей системы грамматических правил, которые только и делают возможной их практику [...] С одной стороны, субъекты всегда уже обнаруживают себя в мире, структурированном и открытом в языке, и используют авансированные через грамматику смысловые взаимосвязи. Тем самым язык противостоит говорящим субъектам как нечто предшествующее и объективное. С другой стороны, открытый в языке и структурированный им жизненный мир находит свою опору только в практике достижения согласия внутри некоторого языкового сообщества. [...] Между жизненным миром как ресурсом, из которого черпает коммуникативное действие, и жизненным миром как его продуктом устанавливается круговой процесс, в котором трансцендентальный  субъект исчезает, не оставляя никакой бреши". 4) Прагматизм  от Ч. Пирса до У. Куайна, герменевтика  от Дильтея до Г.-Г. Гадамера, социология знания  Шелера , анализ жизненного мира Э. Гуссерлем, антропология  познания от М. Мерло-Понти до Апеля и постэмпирическая теория науки, начиная с Куна , выявили внутренние взаимосвязи между генезисом и содержанием знания: отвлеченные познавательные действия имеют свои корни в практике донаучного обращения с вещами и другими личностями. Тем самым оказывается поколебленным характерное для классики преимущество теории над практикой. На этой почве возникают современные формы скептицизма, в частности, радикальный контекстуализм, который все притязания  на истину ограничивает областью локальных языковых игр и фактически выполняемых правил дискурса. Этот скептицизм объясняется традиционным для западной философии сужением разума - последний сперва онтологически, затем гносеологически, наконец, даже в виде анализа языка редуцировался лишь к одному из своих измерений - когнитивному: к Логосу, который внутренне присущ сущему в целом, к способности представлять объекты и овладевать ими, к констатирующей речи, которая специализирована правилами истинности ассерторических предложений. Философия, которая более не поглощена саморефлексией науки и обращает свое внимание на плотность жизненного мира, освобождается от логоцентризма и открывает разум, растворенный в повседневной коммуникативной практике. "Правда, здесь притязания на пропозициональную истинность, нормативную правильность и субъективную правдивость ограничены конкретным горизонтом, но в качестве открытых для критики притязаний они одновременно трансцендируют те контексты, в которых они были сформулированы и получили значимость. В повседневной практике достижения согласия проявляется... коммуникативная рациональность". Именно концепция коммуникативной рациональности позволяет избежать ловушек западного логоцентризма, означающего невнимание к сложности разума, эффективно действующего в жизненном мире, и его ограничение лишь когнитивно-инструментальным измерением.  "Вместо того чтобы следовать ницшевским путем тотализующей критики разума... и выплескивать ребенка вместе с грязной водой, предлагаемый подход достигает своей цели через анализ уже действующего потенциала рациональности, содержащегося в повседневных коммуникативных практиках". Таким образом, возвращение к единству разума осуществляется не через воссоздание субстанциальной картины мира, а через опору на нереифицированную повседневную практику: неявно разум уже многообразно реализуется в коммуникативном действовании, философия лишь переводит эту интуицию на концептуальный  уровень. (Анализируя архитектонику собственной философской концепции, Х. подчеркивал особое место в ней концепии "коммуникативной рациональности": "Основное понятие коммуникативного действования... открывает доступ к трем тематическим комплексам, которые пересекаются друг с другом: прежде всего дело идет о понятии коммуникативной рациональности, которое... противостоит когнитивно-инструментальной редукции разума; далее, о двухступенчатом понятии общества, которое... связывает парадигмы жизненного мира и системы; и, наконец, о теории модерна, которая объясняет тип социальных патологий, все более зримо проявляющихся сегодня на основе допущения о том, что коммуникативно структурированные области жизни подчиняются императивам обособившихся, формально организованных систем действия".) Характеризуя проект универсально-прагматической трансформации философской рефлексии, Х. отмечал, что универсальная прагматика  - это исследовательская программа,  которая имеет своей задачей реконструировать универсальные условия возможности взаимопонимания. Само выражение "взаимопонимание" многозначно. Его минимальное значение состоит в том, что два субъекта идентично понимают некое языковое выражение, а максимальное значение - в том, что между обоими существуют согласие по поводу правильности высказывания в отношении общепризнанного нормативного фона, согласие относительно чего-то в мире и взаимная прозрачность  намерений. Таким образом, целью процесса взаимопонимания является достижение согласия, которое определяется в интерсубъективной общности взаимного понимания, разделенного знания, обоюдного доверия и нормативного соответствия друг другу. Согласие основывается на признании четырех притязаний на значимость: на понятность выражения, истинность знания, правдивость намерения и правильность действия. Если бы полное согласие, содержащее все четыре названных компонента, было нормальным состоянием языковой коммуникации, не было бы необходимости анализировать процесс взаимопонимания в динамическом аспекте достижения согласия. Но типичными являются как раз состояния в затемненной области непонимания и неправильного понимания, намеренной или непроизвольной неискренности, предварительного сговора и вынужденного согласия. Поэтому взаимопонимание является именно процессом достижения согласия на предпосланной основе взаимно признанных притязаний на значимость. При этом коммуникация может оставаться ненарушенной до тех пор, пока все ее участники признают, что взаимно выдвигаемые притязания на значимость они выдвигают верно. Фоновый консенсус - совместное признание обоюдно выдвигаемых притязаний на значимость - должен означать по меньшей мере следующее: 1) говорящий и слушающий обладают имплицитным знанием, что каждый из них должен выдвигать названные притязания на значимость, если коммуникация в смысле ориентированного на взаимопонимание действия вообще должна состояться; 2) обоюдно принимается, что они фактически выполняют эти предпосылки коммуникации, т.е. они правильно выдвигают свои притязания на значимость; 3) это означает совместное убеждение,  что соответствующие притязания на значимость, будучи выдвинуты, или уже обеспечены (как в случае понятности речи), или могли бы быть обеспечены (как в случае истины, правдивости и правильности), поскольку выражения удовлетворяют соответствующим условиям адекватности. "Обеспечение притязания означает, что пропонент (будь то через апелляцию к опыту и институтам или через аргументацию) достигает интерсубъективного признания его значимости. Тем, что слушатель принимает выдвинутое говорящим притязание на значимость, он признает значимость соответствующего символического образования, т.е. он признает, что предложение является грамматически правильным, высказывание истинным, изъявление намерения правдивым, а выражение корректным. Значимость этого символического образования обоснована тем, что оно удовлетворяет определенным условиям адекватности; но смысл этой значимости состоит в гарантии того, что при надлежащих условиях может быть достигнуто его интерсубъективное признание". Предлагаемая исследовательская программа - универсальная прагматика - была близка разработанной Апелем трансцендентальной прагматике (называемой им также трансцендентальной герменевтикой), однако существуют основания, удерживающие от применения термина "трансцендентальный" для характеристики анализа всеобщих и неустранимых предпосылок языковой коммуникации. Во-первых, трансцендентальное исследование ориентируется на теоретико-познавательную модель конституции опыта, между тем как анализу процессов взаимопонимания надлежит скорее ориентироваться на модель, различающую поверхностную и глубинную структуры. Во-вторых, принятие выражения "трансцендентальный" скрадывало бы уже осуществленный разрыв с априоризмом: для анализа предпосылок коммуникации, позволяющих выдвигать претензию на объективность,  значимо различие  между реконструктивными и эмпирико-аналитическими методами, тогда как различение априорного и апостериорного стирается. Таким образом, выражение "трансцендентальный", с которым ассоциируется противоположность эмпирической науке, является непригодным для того, чтобы адекватно охарактеризовать такое исследовательское направление, как универсальная прагматика. Причем за терминологическим вопросом стоит теоретический вопрос о до сих пор еще недостаточно проясненном статусе  не-номологических опытных наук реконструктивного типа, образцы которых были предложены Н. Хомским и Ж. Пиаже. Универсальная прагматик
Социологический словарь » Хабермас (habermas) Юрген
(1929) - нем. философ и социолог. Связан своими корнями с теорией критической (см.) школы франкфуртской (см.). Его научн. труды  охватывают широкий круг дисциплин - от соц. наук применительно к лингвистике до философии. Предмет особого научн. интереса  X. - определение  роли знания в его отношениях с об-вом вообще и с капитализмом в частности. X. утверждает, что объективное научн. знание  служит идеологией, поддерживающей статус-кво. Это происходит от того, что знание, чтобы стать действенным, должно рождаться в рез-те свободного и открытого диалога,  однако последний в условиях капитализма  строго ограничивается политич. и др. мерами сдерживания. X. проанализировал проблему легитимности в современном капиталистич. об-ве. Соч.: Демократия,  разум,  нравственность.  М., 1995; Theorie und Praxis. В., 1967; Erkenntnis und Interesse. Fr/M., 1968; Toward A Rational Society. L., 1971; Legitimations Probleme in Spatkapitalismus. Fr/M., 1973; The Theory Of Communicative Action. Boston, 1984.
Философский словарь » Хабермас (habermas) Юрген
(p. 1929) - нем. философ и социолог. С 1964 до выхода на пенсию в начале 90-х годов - проф. ун-та Франкфурта на Майне. С 1971 - директор Института по изучению жизненных условий научно-технического мира в Штарнберге; гостевой проф. во многих крупнейших ун-тах мира. В качестве преемника Хоркхаймера и Адорно в ун-те Франкфурта-на-Майне X. - ведущий представитель второго поколения Франкфуртской школы. В основе учения X. лежит критическая теория, переосмысленная в свете новых реалий капиталистического общества, в значительной мере утратившая прежний негативный критический пафос, дополненная отдельными положениями психоанализа, феноменологии, аналитической философии и современной социологии. Согласно X., экономические закономерности капиталистического производства модифицировались под влиянием государства, получившего некоторые возможности планирования и регулирования производства и распределения. Политически это позволяет государству добиваться классового компромисса в рамках существующих формально-демократических структур. Источник и способы разрешения кризисов, следовательно, переместились из экономической в административно-управленческую сферу. Изменилась и природа кризисов. Они имеют теперь, по X., социокультурный характер: управление, основанное на принципах производственно-трудовой рациональности, входит в конфликт с реально господствующей в обществе поведенческой мотивацией. С одной стороны - инструментальная манипуляция, "технические вопросы", с другой - интерсубъективное понимание (Verstandigung), "практические вопросы"; с одной стороны - институциональные структуры общества, с другой - социокультурный "жизненный мир". В этом противоречии - источник кризиса легитимации современного капитализма, не способного выразить в своих институциональных структурах реальность существующей общественной практики. Важнейшим элементом учения X. стала теория коммуникативного действия, призванная описать альтернативные структуры, не обретшие институционального оформления в ходе становления современной научно-технической цивилизации, и одновременно описать "двухступенчатое" строение современного общества: система и жизненный мир, в котором реализуется непосредственная коммуникация. Опираясь на разработанный лингвистической философией анализ речевых актов, а также на концепцию социальных действий, развитую Вебером, X. выделяет два типа поведения: коммуникативное и стратегическое. "Стратегическое", т.е. инструментально ориентированное поведение, имеющее своей целью не достижение взаимопонимания, а достижение определенного интереса, ведет к сознательному или к бессознательному обману партнера. В случае сознательного обмана складывается система манипулирования, если же обман носит бессознательный характер, то имеет место извращенная коммуникация. Последствия и того, и другого для общества, культуры и личности оказываются роковыми. В сфере общественного взаимодействия (социальной интернауки) утверждается аномия, отчуждение, утрачивается коллективная идентификация (см.: идентичность); в сфере культуры - утрата смысла, потеря ориентации и де-ле-гитимирование власти; в сфере личности - потеря связи с традицией, нарушение мотивационных комплексов и разного рода психопатологии. И наоборот, в случае поведения, ориентированного на коммуникацию, складываются упорядоченная нормативная среда, устойчивые, легитимированные межличностные отношения, устойчивые личностные структуры, способные к развертыванию и самоосуществлению. В целом анализ коммуникативного и стратегического поведения дает возможность диагностировать главные социокультурные проблемы современности, а также, полагает X., обнаружить скрытое насилие системы, которое выглядит будто бы неизбежным, поскольку гарантирует интеграцию общества. Подлинная же общественная интеграция обеспечивается на путях коммуникативного понимания. Теория X. обнаруживает эволюционную тенденцию все большего разъединения системы и "жизненного мира", в котором сама теория играет важную роль. Как таковая, она представляет собой не лингвосоциологическое "дополнение" к "критической теории" общества, а критическую теорию как таковую в ее эмансипирующем воздействии. Л. Г. Ионин Демократия. Разум. Нравственность. Московские лекции и интервью. М.,1995; Erkenntnis und Interesse. Fr./M., 1968; Technik und Wissenschaft als "Ideologie". Fr./M., 1968; Zur Logik der Sozialwissenschaften. Fr./M., 1970; Legitimationsprobleme im Spatkapitalismus. Fr./M., 1973; Theorie des kommunikativen Handelns. Bde. 1-2. Fr./M., 1981; Der philosophische Diskurs der Moderne. Fr./M., 1985; Die neue Unuersichtlichkeit.Fr/M.,1985; Nachmetaphysisches Denken. L., 1988; Die nachholende Revolution. Fr./M., 1990.